MedBookAide - путеводитель в мире медицинской литературы
Разделы сайта
Поиск
Контакты
Консультации

Братусь Б.С. - Аномалии личности

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
<<< НазадСодержаниеДальше >>>

Необходимость поворота к целостным, обобщающим гипотезам, к выработке широких теоретических взгля­дов, способных объединить, осветить частности психо­логических исследований и наблюдений, стала особенно очевидной и острой в отечественной психологии где-то с начала 70-х годов. А. Н. Леонтьев неоднократно подчеркивал, что главным препятствием, камнем преткновения в изучении личности является вопрос о со­отношении общей и дифференциальной психологии. Подавляющее большинство авторов идет путем диф­ференциальных исследований, суть которых сводится к тому, что выделяются признаки, имеющие или спо­собные иметь какое-либо отношение к личности, затем они коррелируются между собой, вследствие чего выде­ляются факторы, индивидуальные профили и т. д. Не ставя под сомнение правомерность и просто необходи­мость во многих случаях применения дифференциаль­ного подхода (проблемы профотбора, диагностики и т. п.), приходится, однако, констатировать, что следо­вание преимущественно лишь по этому пути уводит психологию от изучения личности как таковой, подменив его по сути изучением индивидуальных различий. В ре­зультате и создалось нынешнее парадоксальное положе­ние: несмотря на обилие работ, в заголовке и тексте которых фигурирует слово «личность», реальная лич­ность человека, если воспользоваться замечанием одно­го западного психолога, «растворилась в тумане мето­да». Едва ли не основную причину этого А. Н. Леонтьев усматривал в том, что «изучение корреляций и фак­торный анализ имеют дело с вариациями признаков, которые выделяются лишь постольку, поскольку они выражаются в доступных измерению индивидуальных или групповых различиях» и, далее, «подвергаются обработке безотносительно к тому, в каком отношении находятся измеренные признаки к особенностям, существенно характеризующим человеческую лич­ность»3.

Увлечение формализованными методами вызвало беспокойство и многих психологов за рубежом. Так, В. Метцгер на вопрос о том, как он оценивает состоя­ние психологии, писал: «Прогноз не является очень радостным, потому что как раз среди молодых людей энтузиазм по отношению к новым методам, пришедшим в большинстве случаев из англосаксонских стран, столь велик, что часто они, как мне кажется, рассматривают психологию как резервуар для упражнений на статисти­ческие и другие методические задачи, так что собствен­ные основания проблем больше не видятся, а метод в из­вестной степени становится самостоятельным» . Об этом же писал и известный американский ученый С. Тулмин: «Принятый позитивистский подход привел к тому, что бихевиористские методы проникли всюду, в множество никак не сообщающихся между собой, часто узкоспециализированных дисциплин... преобла­дающим стал принцип: чем уже и определеннее ставится вопрос исследователя, тем он более «научен». Так, на­пример, зачастую задача исследования сводится к по­лучению статистических корреляций между числовыми значениями «поддающихся подсчету» вариативных данных» 5.

Альтернативой подобным подходам является разви­тие общей психологии личности. И здесь, в частности, одной из главных задач должно стать выделение того, что с точки зрения психологии относится к собственно личности. Не к личности ученого, инженера, рабочего, студента, астеника, флегматика и т. п., что обычно составляло предмет психологического рассмотрения, а к личности как к совершенно особому психологи­ческому образованию, особому уровню отражения, ко­торый будет конечно же по-разному преломляться в людях разных профессий, обладающих разными темпераментами и особенностями нервной организации. Без создания такого целостного представления о личности нельзя с достаточной степенью осознанности и полноты подойти к насущным вопросам развития, воспитания и коррекции личности.

Особенно пагубно сказывается отсутствие целостной общепсихологической концепции при исследовании ано­малий личности. Отдельные, даже блестяще разрабо­танные, аспекты, «куски» теории личности оказываются явно недостаточными для такого рода исследований. Проблемы аномального развития настолько тесно взаимосвязаны с реальной жизнью, многосторонни, «целостны», что их возможно сколь-либо глубоко отра­зить только в достаточно целостной теоретической кон­цепции, причем, и это важно подчеркнуть, теорети­ческой. концепции «среднего уровня», т. е. исходящей из общих методологических принципов, но в то же время могущей быть примененной к исследуемой реальности, ее анализу и коррекции.

При этом перед нами по крайней мере два возмож­ных основных пути. Один — использовать уже имею­щиеся подходы к изучению аномалий, данные психоло­го-клинического опыта и исходя из этого материала строить подходящую теорию. Здесь, однако, сразу вста­ет вопрос: как будет относиться построенная таким пу­тем теория к развитию нормальному и что мы, исходя из патологии, будем подразумевать под нормой?

В начале первой главы мы уже приводили типичные ответы на этот вопрос, согласно которым норма пони­мается лишь как отсутствие или слабая, не мешающая социальной адаптации выраженность болезненных яв­лений, их относительная скомпенсированность. Пато­логия при этом часто рассматривается как увеличитель­ное стекло, сквозь которое становится явно заметным, гипертрофированным и потому легко обозримым скрытое от нас в норме. В этом плане можно сослаться еще на Гарвея, который писал: «Нигде так явно не открываются тайны природы, как там, где она отклоняется от прото­ренных дорог». Однако сама констатация отклонения подразумевает некое понимание меры, эталона, относи­тельно которого оно произошло, поэтому, постулируя изучение аномалий как исходный момент, мы тем самым неизбежно (а вовсе не вследствие частных заблужде­ний) приходим к пониманию нормы как отсутствия недостатков, но не присутствия некоего достоинства со всей уже отмеченной ранее методологической огра­ниченностью этого взгляда.

Другой, принципиально иной путь требует в качестве первого необходимого шага создания развернутого, ме­тодологически обоснованного, позитивного представле­ния об общем, нормальном развитии, его принципах, закономерностях, отталкиваясь от которых появляется реальная возможность судить об аномалиях, отклоне­ниях от этого развития. Надо ли говорить после всего сказанного, что мы отдаем решительное предпочтение данному подходу. Если образно представить теорию как зеркало, призванное отражать мир, то, на наш взгляд, аномалии должны видеться, познаваться, исследоваться через отражение их в ориентированной на позитивное представление о норме теории и рассматриваться тем самым как собственно отклонения, искривления разви­тия, нежели принимать за должное обратную позицию, столь свойственную пока современной психологии,— судить о норме на основании ее отражения в искрив­ленных зеркалах ориентированных на патологию теорий *.

2. Гипотеза об уровнях психического здоровья

В контексте нашего изложения сказанное выше должно означать, что предстоит продолжить движение от абстрактного к конкретному, начатое в первой главе, с тем чтобы данное там общее представление о личности

* Нелишне заметить, что взгляд на норму только через анализ, гипертрофию ее возможных недостатков, проникая в широкое обы­денное сознание, может сыграть (и уже во многом вследствие своей распространенности сыграл) весьма пагубную роль в формировании нравственных ориентации. Он как бы развенчивает человека, давая любым самым возвышенным проявлениям заземленное, часто прямо идущее от болезни объяснение, сводя все к «сублимации», действию замаскированных элементарных эгоистических «инстинктов» и т. п Продолжив аналогию с зеркалом, как не вспомнить здесь мудрую андерсеновскую историю-предостережение о злом тролле, который «смастерил такое зеркало, в котором все доброе и прекрасное умень­шалось дальше некуда, а все дурное и безобразное так и выпирало, делалось еще гаже... А если у человека являлась добрая мысль, она отражалась в зеркале такой ужимкой, что тролль так и покатывался со смеху, радуясь своей хитрой выдумке. Ученики тролля — а у него была своя школа — рассказывали всем, что сотворили чудо: теперь только, говорили они, можно увидеть мир и людей в их истинном свете. Они бегали повсюду с зеркалом, и скоро не осталось ни одной страны, ни одного человека, которые бы не отразились в нем в искаженном виде».

по возможности довести, конкретизировать до разверну­той психологической концепции *.

Напомним, что в этом общем представлении лич­ность рассматривалась как способ организации, инстру­мент, орудие присвоения человеческой сущности. Этим мы как бы подтверждали, экстраполировали идущее в отечественной психологии от Л. С. Выготского понима­ние человека как существа производящего, строящего орудия и инструменты своего развития. Причем орудия эти могут быть не только внешними, вещными, конкрет­но представленными — лопата, топор, станок, ЭВМ, но и внутренними, психологическими — способ мышления, специальные приемы запоминания,  воображение, построение образа, использование знака и т. п.

Следующим шагом в этом направлении должно было стать понимание развитых внутренних психологических орудий не только как средств решения возникающих перед индивидом задач, но и как особого рода «психо­логических органов», в функции которых входит относи­тельно самостоятельное продуцирование самих задач, обеспечение и закрепление определенных, достаточно единообразных способов их решения, взаимодействие с другими подобными «психологическими органами» и т. п. Ценной аналогией здесь служит представление о «функциональных органах» **, которые возникают, складываются в нервной системе в единое целое при­жизненно, в тесной зависимости от конкретных внешних

* Путь этот пока не является в психологии частым. Как справед­ливо замечает В. Е. Кемеров, обычно «психология шла не по пути «реконструкции» психики на основе истолкования личностного бытия, а, наоборот,— по пути «реконструкции» бытия личности на основе описания ее психики» 6.

** «...Одним из крупнейших современников И. П. Павлова, А. А. Ухтомским, была выдвинута мысль о существовании особых физиологических, или функциональных органов нервной системы... Это органы, которые функционируют так же, как и обычные морфоло­гически постоянные органы; однако они отличаются от последних тем, что представляют собой новообразования, возникающие в про­цессе индивидуального (онтогенетического) развития. Они-то и пред­ставляют собой материальный субстрат тех специфических способ­ностей и функций, которые формируются в ходе овладения человеком миром созданных человечеством предметов и явлений—1ворениями культуры... Теперь мы можем более ясно представить себе и то, в чем именно выразилось очеловечивание человеческого мозга... Оно выра­зилось в том, что кора человеческого мозга с ее 15 миллиардами нервных клеток стала в гораздо большей степени, чем у высших жи­вотных, органом, способным формировать функциональные ор­ганы» 7.

условий и обстоятельств, и затем начинают функциони­ровать с той же устойчивостью, что и морфологически наследственно обусловленные органы. «Органом,— писал А. А. Ухтомский,— может быть всякое временное сочетание сил, способное осуществить определенное достижение» 8. Эта, безусловно, важнейшая гипотеза была направлена по преимуществу в сторону высшей физиологии и не касалась сути психологических проб­лем. Лишь в трудах А. Н. Леонтьева, А. В. Запорожца, а в последнее время В. П. Зинченко и его сотрудников гипотеза получила развитие применительно к ряду об­ластей психологии и стало возможным говорить об отдельных психологических структурах (мышления, па­мяти, действия) не только как о психологических ору­диях, но и как о психологических органах.

Настает, видимо, пора применить эти представления и к изучению личности. Прежде всего обратим внима­ние на взаимосвязь двух обсуждаемых понятий — «психологическое орудие» и «психологический орган». Орудие, будучи развитым и обретшим относительную самостоятельность в рамках целостной организации, приобретает функции органа. С генетической точки зре­ния орудие есть то, что может стать органом, есть орган в потенциале. Орган же в свою очередь — зрелое орудие,— орудие, переставшее быть только средством, способом реализации чужой воли, но приобретшее собственную волю (а порой своеволие), собственную активность. Эта активность в рамках психической организации человека имеет по крайней мере два осно­вополагающих направления. Одно состоит в познании внешнего мира, производстве предметов, преобразова­нии окружающего. Другое направление связано с на­хождением смысла своего бытия в мире и многочислен­ных продуктов, следствий этого бытия. Каждое из этих направлений порождает и соответствующие сферы приложения психической активности. Одна из них есть «мир вещей», причинно-следственных отношений, другая есть «мир идей», мир смыслов. Соответственно этому деятельность в «мире вещей» можно назвать деятельностью производства «вещных» продуктов, предметов, измерений, тогда как деятельность в «мире идей» следует назвать деятельностью смыслообразова-ния, производства смыслов. Если продукты деятель­ности первого рода зримы и осязаемы, могут быть не­посредственно и в объективной форме предъявлены другому, то продукты деятельности второго рода субъективны, мало и трудно поддаются объективации, непосредственной передаче другому.

Следует сразу подчеркнуть, что две указанные сферы существуют во взаимосвязанных, хотя и во многом противоречивых, отношениях. Дело в том, что первая сфера не несет в себе смысла своего существования, смысл этот должен быть найден, доказан, и тем самым она нуждается в постоянном и все новом, по мере ее раз­вития, осмыслении, т. е. в продуктах деятельности другой сферы — сферы смыслообразования. В то же время «производство» смыслов никогда не существует в некоем «чистом» виде, но всегда нуждается в мате­риале реальности, с одной стороны, как источнике, толчке к смыслообразованию, а с другой стороны,— поле, полигоне реализации уже обретенного смысла, по­пыток его объективации. П. А. Флоренский, который еще до Л. С. Выготского четко поставил проблему ору-дийности человеческой психики, писал, что творчество разума распадается на производство вещей, смысл ко­торых не нагляден, и производство смыслов, реальность которых не очевидна. Необходимо поэтому доказывать осмысленность вещей и вещность смысла.

Это несовпадение и одновременно взаимозависи­мость, взаимосвязанность двух сфер, создаваемое меж­ду ними внутреннее напряжение, противоречие есть по сути отражение общего противоречия между обуслов­ленной данной конкретной ситуацией ограниченностью каждого отдельного человека и его потенциальной универсальностью, безграничными возможностями, без­масштабным развитием, предполагаемым родовой чело­веческой сущностью *. На уровне индивидуального сознания это противоречие обычно отражается как про­тиворечие между «я» реальным и «я» идеальным, между

* «Убеждение в том, что вещи существуют не сами по себе, а об­ладают еще каким-то важным и существенным для человека «смыслом», растет из особого положения человека в мире,— пишет В. М. Межуев.— В своем стремлении постичь смысл вещи, раскрыть его средствами мифологического, религиозного, художественного или философского сознания люди исходят не из своей чисто природной потребности в ней, а из своей общественной, «родовой» потребности, определяемой существованием того общественного целого, к которому они принадлежат. Они как бы смотрят на вещь глазами этого целого, пытаясь увидеть в ней то, что имеет значение для их жизни в границах данного целого. Будучи сам «родовым» существом, человек и в вещах ищет то, что составляет их общий «вид», «эйдос», «идею», что обра­зует их «родовую» сущность» 9.

«я» сегодняшним и «я» будущим; как противоречие между бытием и долженствованием, реальным и потен­циальным, вещным и смысловым.

Ниже, когда мы будем рассматривать строение смысловой сферы, динамику деятельности, мы поста­раемся развить эти исходно важные для нас общие положения, а теперь вернемся к определению личности как способу организации, орудию присвоения челове­ческой сущности. Нетрудно после сделанных выше замечаний увидеть, в каком новом дополнении, конкре­тизации нуждается это определение. Поскольку при­своение человеческой сущности распадается на присвоение «мира вещей», причинно-следственных свя­зей и отношений и на присвоение «мира идей», производ­ство смысловых образований, то соответственно и ору­дия, органы психической деятельности неоднородны, но распадаются, вернее, тяготеют к двум соответствующим сферам. Если же применить «поуровневый» подход *, то следует говорить о разных измерениях, уровнях психического аппарата. Один уровень мы назовем собственно личностным или личност но-смысловым, «ответственным» за производство смысловых ориента­ции, определение общего смысла и назначения своей жизни, отношений к другим людям и к себе. Специально подчеркнем при этом, что речь идет не об абстрактной философской рефлексии, а о вполне насущной и каждым так или иначе решаемой задаче осмысления, смысло­вого оправдания своего бытия **.

Однако смысловые ориентации не могут сами по себе

' «Поуровневый» подход имеет весьма давнюю историю. Де­ление на «душу» и «тело», которому тысячи лет, можно рассматри­вать как первую попытку такого рода. Не менее почтенный возраст имеет и трехчленное деление на «телесное», «душевное» и «духовное». Двух- и трехчленное деление, наполненное, разумеется, иным содержанием, остается наиболее распространенным и сейчас. На­помним лишь некоторые примеры: индивид — личность (А. Н. Ле-онтьсв); субъект — личность (П. Я. Гальперин); индивид — лич­ность—индивидуальность (Б. Г. Ананьев, А. Г. Асмолов); инди­вид — субъект —личность (Ш. А. Надирашвили); организм — инди­вид — личность (М. Г. Ярошевскнй) и др. В развиваемых ниже взглядах на проблему психического здоровья мы также будем при­держиваться трехчленной традиции.

" Напомним в данной связи слова Л. Н. Толстого о том, что «неизбежно необходимое для живых людей знание было и есть всегда одно: .танце своего назначения в том положении, в котором находит себя человек в этом мире, и в той деятельности- или в том воздержании от деятечьности, которое вытекает из понимания этого назначения» '°.

обеспечить присвоение человеческой сущности, они лишь определяют те или иные устойчивые отношения к ней. Для реализации,овеществления,опредмечивания этих отношений необходима соответственно организо­ванная активность человека, его деятельность, неизбеж­но несущая при этом на себе печать всех его индиви­дуальных особенностей, характерологических черт и свойств. Этот другой уровень мы назовем уровнем реализации, индивидуально-исполнительским или инди­видуально-психологическим уровнем.

Кроме двух обозначенных уровней необходимо, особенно в контексте изучения аномального развития, ввести в рассмотрение еще один — психофизиологи­ческий уровень. В противном случае личностные процес­сы как бы повиснут в воздухе и будут пониматься без учета роли биологической, нейрофизиологической базы, которая обусловливает как саму возможность функци­онирования процессов психического отражения, так и существенные особенности строения и динамики, ре­жимов этого функционирования.

В соответствии с таким подходом будет строиться и наше представление о психическом здоровье. Его сле­дует рассматривать не как однородное образование, а как образование, имеющее сложное, поуровневое строение. Высший уровень психического здоровья — личностно-смысловой, или уровень личностного здо­ровья, который определяется качеством смысловых отношений человека. (В первой главе мы уже называли некоторые философско-психологические основания кри­териев нормальности.) Следующий уровень — уровень индивидуально-психологического здоровья, оценка ко­торого зависит от способностей человека построить адекватные способы реализации смысловых устремле­ний. Наконец, уровень психофизиологического здо­ровья, который определяется особенностями внутрен­ней, мозговой, нейрофизиологической организации актов психической деятельности.

<<< НазадСодержаниеДальше >>>

medbookaide.ru