MedBookAide - путеводитель в мире медицинской литературы
Разделы сайта
Поиск
Контакты
Консультации

Братусь Б.С. - Аномалии личности

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
<<< НазадСодержаниеДальше >>>

** Специально, во избежание недоразумении, еще раз обратим внимание, что сейчас мы говорим именно об общих критериях и прин­ципах, а не о частных психологических механизмах и критериях работы психического аппарата, которые, разумеется, никакая иная, кроме психологии, область не сможет должным образом понять и исследовать.

Насущную необходимость уяснения этой проблемы осознавали не только наши ведущие отечественные психологи (А. Н. Леонтьев, С. Л. Рубинштейн и др.), для которых всегда была свойственна высокая фило­софская культура, не только ученые-марксисты других стран (Ж. Политцер, Л. Сэв, Т. Ярошевский и др.), но и ученые иных ориентации, пытавшиеся противостоять позитивистским тенденциям и узкопрагматическому подходу, столь свойственному современной психологии. Сошлемся, например, на А. Маслоу, который писал, что психологи, прежде чем планировать свои исследования, формулировать гипотезы и производить эксперименты, должны иметь и ясно осознавать определенную фило­софскую концепцию человека 19, или на П. Фресса, кото­рый подчеркивал, что никакая наука о человеке, и пси­хология в первую очередь, не может абстрагироваться от общефилософского контекста, в который она вклю­чена

Почему же, несмотря на подобные призывы, переход границы психологии в сторону философского размыш­ления о человеке осуществляется крайне недостаточно и робко? В отечественной психологии можно назвать, пожалуй, лишь одну по-настоящему развернутую и зна­чительную по глубине попытку такого рода — послед­нюю (посмертно опубликованную) книгу С. Л. Рубин­штейна «Человек и мир». Обстоятельство это во многом объяснимо самой историей взаимоотношения филосо­фии и психологии. И поскольку нам ниже предстоит перейти названную границу и предпринять философско-психологическое исследование проблемы нормы, крат­кое напоминание общего хода этой истории окажется не лишним.

Психология как область познания, ориентированная на понимание деятельности души, существует издревле. В европейской культуре первое (из дошедших до нас) систематическое описание психических явлений сделано Аристотелем в его трактате «О душе». В течение всех последующих столетий, вплоть до XIX в., психологи­ческие исследования рассматривались не как самостоя­тельная область, а как составная часть философии. Развитие XIX в., особенно его второй половины, шло под знаком крепнущего авторитета естественнонаучного знания, которое все более дерзко, смело наступало на метафизические догмы мышления. Чтобы представить атмосферу той эпохи, можно привести слова швейцарского ученого и общественного деятеля Августа Фореля из его доклада на съезде естествоиспытателей в 1894 г.:

«В прежнее время начало и конец большинства науч­ных трудов посвящали богу. В настоящее же время почти всякий ученый стыдится даже произнести слово «бог». Он старательно избегает всего, что имеет какое-либо отношение к вопросу о боге... Наука... на место бога поставила себе материалистические кумиры или слова, представляющие собой отвлеченные понятия (материя, сила, атом, закон природы...)»21. Этот «дух времени» затрагивает и философию, в которой в проти­вовес отвлеченным мировоззренческим проблемам все больший вес приобретают сугубо позитивистские суж­дения, отвергавшие вслед за основателем подхода — О. Контом метафизические размышления о причинах и сущности явлений и ставящие своей задачей «чистое» описание и интерпретацию лишь опытных данных науки, и прежде всего естествознания *. Однако в исследова­ниях естествоиспытателей накапливалось все больше фактов, которые нельзя было объяснить чисто физиоло­гическими или физическими понятиями. Требовались собственно психологические объяснения, но не в преж­нем, спекулятивно-философском ключе, а в духе вре­мени, т. е. объяснения строгие, научные, объективные. Эти тенденции и привели наконец к рождению психо­логии как науки, которая была отнята естествоиспыта­телями у ослабевшей, утратившей связь с жизнью идеалистической философии.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что пер­выми психологами были преимущественно физиологи или физики (Фехнер, Гельмгольц, Сеченов и др.). Имен­но им принадлежат первые психологические сочинения и опыты. Причем эта зарождающаяся психология так и называлась — «физиологическая психология», чем лишний раз подчеркивалось значение физиологии как родового, определяющего понятия, в свете которого пси­хология может стать позитивной, научной. Круг первых проблем экспериментальной психологии — это проб­лемы элементарных ощущений, скорости реакции и т. п.,

* Только такой подход и мог удовлетворить большинство тогдаш­них ведущих ученых. Л. Пастер писал, например: «Дело совер­шенно не в религии, не в философии, не в какой-либо иной системе. Малосущественны априорные убеждения и воззрения. Все сводится только к фактам» 22.

т. е. то, что могло измеряться, регистрироваться хроно­скопами, кимографами и прочей аппаратурой физиоло­гических экспериментов того времени.

Поэтому, когда говорят, что психология была отнята естествоиспытателями в конце XIX в. из-под опеки фило­софии, это нуждается в уточнении. Была отнята только та часть психологии, которая непосредственно смы­кается с физиологией. Общие же, более высокие проб­лемы психологии оставались по-прежнему прерогативой философии. Эту раздвоенность можно наглядно увидеть и в мировоззрении родоначальников психологии. На­пример, Фехнер, которому принадлежит первый труд по экспериментальной психологии, определял основанную им экспериментальную психофизиологию как «точную теорию об отношениях между душой и телом и вообще между физическим миром и психическим миром». Вундт, с именем которого связано возникновение первой в мире психологической лаборатории (1879), применял экспе­риментальный подход лишь к решению некоторых эле­ментарных психологических вопросов, твердо считая, что высшие психические процессы (мышление, воля и др.) недоступны опытному исследованию. В анализе последних он прямо придерживался идеалистических философских воззрений.

Дальнейшее историческое развитие психологии как самостоятельной науки было во многом связано с от-воевыванием у философии вышележащих уровней пси­хологического знания: от простых ощущений к целост­ным видам восприятия, от механической памяти к опо­средствованной, от элементарных мыслительных опера­ций к сложным моделям интеллекта и, наконец, от ис­следования отдельных поведенческих актов к комп­лексным, системным проблемам личности. В этом дви­жении психология — в своей конкретной методологии, способах анализа и обработки результатов — по-преж­нему стремилась равняться прежде всего на естествен­ные науки, постоянно видя в них образец объектив­ности, научности. Психология, заметил, например, не­мецкий психолог Курт Левин, вообще очень медленно выходила в своих исследованиях из поля элементарных процессов и ощущений к изучению аффекта, мотивации, воли не столько из-за слабости экспериментально-тех­нических средств, сколько из-за того, что нельзя было ожидать, что один и тот же случай повторится вновь, а следовательно, представится возможность математаческой, статистической обработки материала, столь принятой в естественных науках 23.

И тем не менее, несмотря на все сложности, кризисы, периоды застоя, психология поднялась, казалось бы, nq самых высоких уровней познания внутренней жизни человека. Интенсивное развитие психологии сделало возможным появление смежных областей знания на стыках с другими науками. Однако, на что уже обра­щалось внимание, психология охотно шла на союз по преимуществу с естественными науками, тогда как союз с конкретными отраслями философской науки (напри­мер, с этикой, которая в прежнем, «донаучном» сущест­вовании психологии была теснейшим образом связана с любым психологическим знанием) осуществлялся крайне редко, и к таким попыткам многие психологи относились и до сих пор относятся с явным предубеж­дением. Между тем, по нашему мнению, необходимо более тесное единение не только в плане разрабаты­ваемой философией общей методологии всех наук, в том числе и психологии, но и в плане решения многих вполне конкретных научно-исследовательских задач, одна из которых — определение общих критериев нормы психи­ческого развития человека.

2. Философские основания проблемы

Поскольку речь идет не о чем ином, как о человеке, то в представлениях о его «норме» мы должны исходить из понимания основной сущности человека, которая и де­лает его собственно человеком, отличая, отграничивая от других живых и обладающих психикой обитателей планеты. В наиболее общей форме сущность человека выражена К. Марксом в широко известном положении, согласно которому «в своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений»24. При развертывании, конкретизации этого тезиса необходимо учитывать несколько важных моментов. Во-первых, неоднократно подчеркнутую К. Марксом пагубность противопоставления человека, индивида, с одной сторо­ны, и общества, общественных отношений — с другой. «Прежде всего,— писал он,— следует избегать того, чтобы снова противопоставлять «общество», как аб­стракцию, индивиду. Индивид есть общественное су­щество. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, про­явления жизни,— является проявлением и утвержде­нием общественной жизни» 25. Человек, таким образом, находится не «вне», не «над», не «под», не «за», не «против» общества, он есть «общественное существо», есть всегда образ общества, более того, в пределе своем, родовой сущности — образ Человечества (мы остав­ляем пока вопрос о том, каким может быть этот образ в каждом конкретном случае — искаженным или ясным, частичным или полным) *.

Другой момент, который следует подчеркнуть, может показаться чисто внешним, терминологическим, хотя на самом деле он имеет принципиальное значение для определения «норм» психического развития человека. В рукописи «Тезисы о Фейербахе» нет слов «совокуп­ность всех», а стоит короткое французское слово «ан­самбль», имеющее иной смысловой оттенок. На этот мо­мент справедливо обращают внимание современные фи­лософы (Л. П. Буева, М. С. Каган, А. Г. Мысливченко и др.), отмечая ненужность перевода этого слова, став­шего интернациональным. Действительно, если сам К. Маркс использовал для тезисного, т. е. наиболее точ­ного и краткого, выражения своих мыслей именно это, иноязычное для него, пишущего по-немецки, слово, то нет нужды и в переводе этого слова на русский язык» поскольку оно находится в равном отношении и к рус­скому, и к немецкому языкам — в отношении ассими­лированного, не требующего перевода иностранного

* В конце прошлого века в России выходили две популярные серии биографий выдающихся ученых и общественных деятелей раз­ных времен и народов. Первая, получившая наиболее широкую из­вестность, выходила с 1890 г. в издательстве Ф. Павленкова и назы­валась «Жизнь замечательных людей» (в 1935 г. серия была на новой основе возобновлена А. М. Горьким). Другая подобная, но менее известная серия выходила в академическом издании Брокгауза и Ефрона и называлась «Образы человечества». Надо признать, что второе название куда более верно определяет место и роль подоб­ного рода биографий в нравственном воспитании. Восприятие должно фиксироваться не на самой по себе особости и замечательности описываемых лиц (что подспудно, по контрасту рождает мысли о на­шей собственной обыкновенности, «незамечательности», незамечен-ности на фоне других, а следовательно, об исторической периферий-ности, отделенности от судьбы замеченных и замечательных), а на том, чго описываемые лица сумели наиболее полно и ярко воплотить, явить собой образ Человечества, тот же самый образ, полномочными (другое дело — далеко не всегда достойными) представителями которого яв­ляемся и все мы.

слова, широко вошедшего в культурный обиход. Не стоило, быть может, говорить об этом подробно, если бы слово «ансамбль» в этом основополагающем тезисе было переведено в адекватном смысловом ключе. Меж­ду тем слово «совокупность» далеко не синоним слова «ансамбль». Смысловым синонимическим рядом здесь являются скорее «слаженность», «соподчинешюсть», «содружество», «организованное единство» и т. п.* Мы часто, например, слышим слово «ансамбль» в отно­шении музыкальных коллективов, объединенных общей задачей исполнения музыки и достигающих выполнения этой задачи слаженными, соподчиненными, взаимодо­полняющими, взаимооттеняющими друг друга усилия­ми, подчиненными некоему единому замыслу. Чем более выражены эти свойства, тем в большей степени группа музыкантов представляет собой единый, сыгранный ансамбль. Если же названные свойства находятся в за­чаточном состоянии или отсутствуют вовсе, то перед нами не ансамбль, а лишь совокупность всех находя­щихся на сцене музыкантов. Можно, таким образом, сказать, что «совокупность всех» — это нижняя смыс­ловая граница «ансамбля» или, напротив, его началь­ная отправная точка, но никак не отражение сути по­нятия.

Эта терминологическая неточность привела к целому ряду смысловых смещений не только в философском плане **, но и в конкретно-психологическом. Последнее выразилось прежде всего в том, что, несмотря на столь частое цитирование Марксова тезиса о сущности чело­века как совокупности всех общественных отношений, это положение не удалось убедительно связать с кон­кретным представлением о психике, и прежде всего о высшем отражательном и интегративном ее уровне — личности. Основная трудность состояла в том, что ни­какой конкретный человек не мог, разумеется, претен­довать на воплощение всей совокупности обществен-

* Вот как определяет слово «ансамбль» словарь иностранных слов: «взаимная согласованность, органическая взаимосвязь, строй­ное единство частей, образующих какое-либо целое».

** Так, А. Г. Мысливченко считает, что слово «ансамбль» более точно, чем слово «совокупность», отражает взаимодействие, диалек­тику сущностных сил человека и социальной культуры 26. Л. П. Буева подчеркивает, что термин «ансамбль» более адекватно отражает мысль К. Маркса, подразумевая системный подход, наличие опреде­ленных пропорций между различными аспектами человеческого бытия  и т. д.

ных отношений, и уже по этому чисто арифметическому признаку конкретный человек непроходимой полосой от­делялся от своей родовой сущности. «Могу ли я,— спрашивал, например, И. С. Кон,— не погрешив против истины, назвать себя совокупностью всех общественных отношений, когда сфера моей (и вашей, и любого кон­кретного индивида) деятельности заведомо включает лишь незначительную часть этих отношений?» 28 По­нятно, что при такой постановке вопроса ответ может быть только отрицательным, а родовая сущность чело­века в конечном счете — отделенной от жизнедеятель­ности конкретного, живого, «грешного» человека. До­стигнуть же приближения к этой сущности можно только путем увеличения числа реализуемых личностью отношений, т. е. опять же арифметическим путем:

чем больше будет этих отношений, тем ближе к родовой сущности. Отсюда, в частности, сведение понятия все­стороннего развития личности к представлению о ее много- и разносторонности, задействованности в как можно более различных видах деятельности. (Понятно, что, согласно такому представлению, дилетант, овладев­ший многими видами деятельности, имеет несомненное преимущество перед ученым, всю жизнь посвятившим решению одной узкой проблемы; первого исходя из арифметического подхода можно назвать все-, много-или разносторонне развитым, второго — развитым одно-или малосторонне.)

Чтобы избежать этих недоразумений, необходимо вернуться к двум отмеченным выше моментам рассма­триваемой концепции. Во-первых, что человек всегда есть общественное существо, что он «живет миром». Во-вторых, сущность человека — не просто сумма, со­вокупность, но сложный ансамбль общественных отно­шений, т. е. их соподчинение, сопряженность, гармони­ческое единство, иерархия. Таким образом, от родовой сущности каждый конкретный индивид отделен не ариф­метически, не разностью (всегда, разумеется, удру­чающе бесконечно большой) между совокупностью всех общественных отношений и количеством отношений, реально осуществляемых индивидом. Человек, как об­щественное существо, изначально связан, исходит из этой сущности, он являет ее образ, хотя, как мы уже говорили, этот образ может быть весьма разным, в том числе и глубоко извращенным. При этом не само коли­чество общественных отношений играет главенствующук» роль. Как верно заметил М. С. Каган, не «совокуп­ность всех», а «ансамбль» предполагает объединение в человеческой сущности отнюдь не всех отношений, а только тех, которые способны персонифицироваться и интериоризироваться 29. Далее — эти персонифициро­ванные и интериоризированные отношения не строятся по некоему установленному шаблону, не появляются сразу в виде готового предмета с заданными свойст­вами, они всегда процесс, всегда движение. Человек «не стремится оставаться чем-то окончательно устано­вившимся, а находится в абсолютном движении станов­ления»,— писал К. Маркс 30. Поэтому нет такой итого­вой совокупности всех отношений, которая определила, замкнула бы своим числом сущность человека, и задача исследования этой сущности, что особо подчеркивает Г. С. Батищев, должна состоять не в поисках какой-либо ее «собственной» конечной природы, а в объяснении того, каким образом и почему человек есть безмасштаб­ное существо . Наконец, на что мы уже обращали вни­мание, представление об ансамбле (в отличие от сово­купности) подразумевает определенное сопряжение, соподчиненность его составляющих. Возникает, следо­вательно, задача выделить основные линии этого ан­самбля, его системообразующий фактор, задающий его «мелодию», его «движение становления», его иерархи­ческое единство и гармонию.

Таким главным, системообразующим представ­ляется способ отношения к самому человеку. К. Маркс писал: «Так как человеческая сущность является истин­ной общественной связью людей, то люди в процессе деятельного осуществления своей сущности творят, производят человеческую общественную связь, общест­венную сущность...» 32 Эта связь, составляющая челове­ческую сущность, и есть отношение человека к человеку. В применении к психологии об этом ярко и проникно­венно сказал С. Л. Рубинштейн: «...первейшее из первых условий жизни человека — это другой человек. Отно­шение к другому человеку, к людям составляет основ­ную ткань человеческой жизни, ее сердцевину. «Сердце» человека все соткано из его человеческих отношений к другим людям; то, чего оно стоит, целиком определяет­ся тем, к каким человеческим отношениям человек стремится, какие отношения к людям, к другому чело­веку он способен устанавливать. Психологический ана­лиз человеческой жизни, направленный на раскрытие отношений человека к другим людям, составляет ядро подлинно жизненной психологии. Здесь вместе с тем область «стыка» психологии с этикой» 33.

Как всякий жизненный, живой процесс, отношение к человеку несет в себе некое исходное противоречие, борьбу противоположных возможностей и тенденций. Этими противоположно направленными возможно­стями, векторами, тенденциями является, с одной сто­роны, рассмотрение человека как самоценности, как непосредственно родового существа, а с другой — пони­мание человека как средства, подчиненного внешней цели, как вещи, пусть даже особой и уникальной, но вещи среди других вещей. Это противоречие в понима­нии человека проходит через всю историю человечества, которую в этом плане можно рассматривать как борьбу за свободу и достоинство, за признание родовой чело­веческой сущности, против вещных отождествлений (раба — с орудием, крепостного — с собственностью, наемного рабочего — с производимой им технической операцией и т. п.).

Разумеется, те или иные вещные отношения, вещные цели будут всегда оставаться насущными—отсюда и постоянная проблема приведения их в соответствие с целями невещными. И это соответствие, если мы хотим развития человека именно как человека, может быть только одним — цели невещные должны в конечном счете обусловливать, подчинять цели вещные. Лишь тогда возможно воспитание человека, который мерилом своей ценности считает не меновую полезность, возмож­ность обмена и продажи своих качеств, а свою родовую человеческую сущность, уравнивающую, соединяющую «истинной общественной связью» всех людей *. Дея­тельность такого Человека (справедливо написать это слово с большой буквы), конечно, подразумевает и кон­кретную «полезность», материальную отдачу обществу, однако ее никогда нельзя прямо свести к этой пользе, ибо любое дело в конце концов пронизано не вещными, а возвышенными, общечеловеческими идеями. Заметим также, что размеры и качество этой материальной от­дачи обычно неизмеримо более высоки, нежели от «час-Продажа, обмен своей внутренней человеческой сути, сопри­частности роду — «бессмертной души» — на любые возможные вещ­ные блага — вечную молодость, славу, богатство, власть — в мифах, преданиях и сказках всех народов расценивались как тягчайшее падение человека, его «сделка с дьяволом».

<<< НазадСодержаниеДальше >>>

medbookaide.ru