MedBookAide - путеводитель в мире медицинской литературы
Разделы сайта
Поиск
Контакты
Консультации

Абрамова Г. С. - Возрастная психология

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
<<< НазадСодержаниеДальше >>>

О специфических особенностях воздействия человека на человека мы и поговорим в следующей главе.

Глава 3. О том, что происходит с каждым из нас, когда мы живем среди людей

О, есть неповторимые слова, Кто их сказал - истратил слишком много, Неистощима только синева Небесная и милосердье Бога А Ахматова, 1916 Обоснование воздействия человека на человека может осуществляться по-разному: самим воздействующим и наблюдающим. Попробую описать эту ситуацию с точки зрения наблюдателя, используя понятие о процессе взаимодействия и его основных структурных элементах.

Во взаимодействии человека с человеком можно выделить следующие составляющие, относительно независимые друг от друга:

- предмет взаимодействия; - позиции взаимодействующих по отношению к этому предмету; - отражение предмета и позиции каждым из участников взаимодействия; - результат взаимодействия.

Обоснование воздействия может быть найдено в следую• щих структурных образованиях этого процесса:

1. В свойствах и качествах предмета взаимодействия (они могут быть представлены в бесконечном разнообразии или только в одном-единственном виде).

2. В свойствах и качествах собственной позиции каждого из участников взаимодействия (по принципу «Я так считаю»).

3. В свойствах и качествах позиции другого человека (по принципу «Ты же сам...»).

4. В свойствах и качествах переживания процесса своего воздействия на предмет.

5. В свойствах и качествах переживания процесса воздействия на предмет другим человеком.

6. В свойствах и качествах переживания изменений собственной позиции.

7. В свойствах и качествах переживаний изменения позиции другим человеком (естественно, что возможно сочетание различных структурных образований).

Приведем примеры разных видов обоснований для уточнения феноменальных характеристик описываемого явления:

1. «Держи ручку ровно», «Неси аккуратно - стакан полный» и тому подобное.

2. «Я же знаю, как лучше...» 3. «Ты же меня сам просил тебе помочь», «Ты же ничего не сможешь сделать без меня», «Ты плохо понимаешь, я тебе объясню» и тому подобное.

4. «Я умею, я хорошо это умею». «У меня есть предчувствие, что это лучше не трогать» и тому подобное.

5. «Ты устал», «Ты можешь сам справиться», «Ты мало приложил усилий» и тому подобное.

6. «Со мной так раньше было», «Я тоже по глупости хотел...» 7. «Вот видишь, ты уже научился», «Теперь ты понял, что...», '«Раньше ты не мог, а теперь...» f Выделение различных свойств и качеств процесса взаимодействия для обоснования воздействия определяется тем, какое содержание Я-концепции и концепции другого человека могут использовать взаимодействующие и в какой картине мира воспринимается предмет взаимодействия.

Сопоставление бытовых наблюдений с этнографическими данными' показывает, что осознание обоснования воздействия одного человека на другого является очень важным материалом для появления переживаний общности с другими и необходимости проявления своей индивидуальности как конкретизации этой общности.

Так, на островах Фиджи отношения между родственниками (сыном и отцом, дедом и внуками) не только естественно меняются по мере их старения и взросления, но и обосновываются иначе. Этому способствует и специальная терминология, закрепляющая новую взаимозависимость между родственниками.

Отец, состарившись, становится для сына не тамаку, а ралей, и называет своих внуков младшими братьями и сестрами. Все они состарившиеся отец и дети - зависят от взрослого сына. Меняется вся терминология: тубуку (отец отца) становится для взрослого сына тутца (мой старший брат), потому что отец называет взрослого сына «отцом». По мере того как родители и их родители стареют, слабеют, они передают свои обязанности младшему поколению, а вместе с обязанностями и родственные термины.

Одно из главных средств воздействия - называние человека по имени. Для жителей Фиджи это непростая задача. Сам выбор имени для новорожденного становится ситуацией, требующей обращения не только к настоящему времени жизни рода, но и к его прошлому. Во-первых, нельзя давать такое имя, которое уже носит кто-либо из ныне живущих. Имя тоже должно «вернуться», а это возможно только после смерти того, кто это имя носил раньше (нганасаны). Во-вторых, надо ' См , например Этнография детства - М 1992 узнать, кто именно из предков «вернулся», воплотился в новорожденном. Обряд узнавания может быть самым разным:

находилось внешнее сходство с новорожденным или произносили над ним имена умерших предков и наблюдали за реакцией новорожденного. Бывает и так, что родители составляют список имен, отдают его шаману, а он уже выбирает нужное.

Переживание общности человека с другими часто у аборигенов Австралии проявляется в восприятии ими патологии врожденных физических недостатков человека. Всякие физические патологии считались опасными, вызывали сильное предубеждение против всего ненормального, «неправильного» как в строении людей, животных, так и даже плодов, употребленных в пищу. Бывало, что уродцев убивали при рождении или очень мало заботились о них. Женщине, родившей физически неполноценного младенца, никто не хотел помогать.

Австралийские обычаи допускают, чтобы люди в трудных условиях покидали больных и слабых, особенно если это глубокие старики и дети. Но нередко аборигены этого не делают.

Ребенок аборигенов усваивал очень рано, что своими «дурными» поступками он может повредить не только себе, но и другим, в первую очередь тем, кто живет рядом. Детям с колыбели объяснялись их права и обязанности в отношениях с теми, кто их окружает. С первых лет жизни они привыкают не делать того, что обозначается логическим словом «каго» (табу). Ребенок усваивал термины, относящиеся к различным людям, и одновременно узнавал о том, каким должно быть отношение к нему этих людей и как он сам должен вести себя с ними.

«По данным ряда исследователей, одним из действенных способов отучить ребенка от "неправильного" действия или привычки считалось высмеивание его в присутствии сверстников, да и взрослых тоже. Насмешки развивали у ребенка чувствительность к мнению окружающих о нем, побуждали его смотреть на себя "со стороны", сопоставлять свое поведение с другими. Так пробуждалось индивидуальное самосознание.

Переживание общности с другими в своей индивидуализированной форме вплоть до чувства невозможности этой обиды делает процесс обоснования воздействия той процедурой, в которой транслируются от человека к человеку интеграционные идеи и переживания, их вызывающие.

Для наблюдателя открывается относительная устойчивость обоснования воздействия, присущая каждому человеку, в зависимости от принадлежности его к той или иной социокультурной группе. Но эта зависимость не является строго обусловленной, так как содержание обоснований воздействия на другого человека является производной не только мировоззрения человека, но и его мироощущения, которое далеко не всегда прорывается в сознание. Недаром один из самых важных советов, который предлагает современная медицина молодым матерям, состоит в том, чтобы они слушали свое сердце, когда речь идет о том, что надо сделать для их ребенка, как на него воздействовать»'.

Мироощущение весьма и весьма, казалось бы, ненадежное обоснование воздействия, но оно основа интуиции, основа содержания бессознательного. Возможность для человека пережить его присутствие в себе требует известной смелости, которую можно сопоставить со свободой и ответственностью человека признать существование своего непростого Я как реальности, требующей его же собственного признания.

Обоснование воздействия, когда оно осуществляется сознательно, через (по возможности) строгое логическое обоснование в слове, обладает свойством порождать и использовать симулякры - двойники, заменяющие предмет, являющиеся его мертвой имитацией. Фактически такими мировоззренческими симулякрами являются очень многие наречия, используемые в русском языке для обоснования воздействия: «чтобы было правильно, чисто, аккуратно, красиво, достойно, весело, умно» и тому подобное. Наречия обладают тем удивительным свойством, что они не относятся к каким-то реально существующим качествам предмета, они выделяют их, но произвольно, предполагая лицо, их производящее.

«Правильно» - для кого? «Чисто» - для кого? и тому подобное. Если человек не ощущает присутствия в этих словах известной доли произвольности, он становится их рабом, теряет свободу, необходимую для мышления. Возникает важнейшая для индивидуальности человека проблема доверия к собственному мироощущению и мировоззрению - открытому для потока симулякров. Я бы обозначила эту проблему как проблему глубины обоснования воздействия во взаимодействии с другим человеком. Какой бы структурный элемент или их сочетание мы не выделили из процесса взаимодействия, в любом случае можем наблюдать, что они обладают разными уровнями семантической глубины для его участников. Это вечная проблема понимания - кто что имел в виду, когда говорил или делал что-то, имел ли вообще что-то в виду. Похоже это и на встречу двух айсбергов, расстояние между которыми определяется капризами подводных течений, и варианты их встречи разнообразны - от полного взаимного уничтожения до полной же невозможности встречи.

Для человека признание в себе глубины своего Я связано с открытым отношением к информации, которая поступает от его мироощущения в виде символов.

Давно экспериментально установлено, что существуют неосознанные аспекты восприятия реальности органами чувств так называемое подпороговое восприятие, за порогом сознания остаются и многие события, которые человек сознательно не фиксировал. Они происходят, они произошли, но они были восприняты неосознанно, так что мы даже не знаем об этом.

Такие события человек может восстановить, осознать их значимость только в моменты интуиции или посредством углубленного размышления, ведущего к осознанию.

Известно, что эти события могут проявиться в символической форме в виде сновидений, в виде актов озарения трансцендентального прорыва и влияют на все мироощущения человека.

Мне очень близка мысль К.Юнга о том, что психологическое пространство человека динамично, что его сознательный уровень весьма ограничен, а другие его уровни, например бессознательное, обладают собственной энергией. «Бессознательное является не только хранилищем прошлого, но также полно зачатков будущих психических ситуаций и идей... Способность достичь богатого источника этого материала и трансформировать его в философию, литературу, музыку или научное открытие является одной из отличительных черт того, кого обычно называют гением». Он, гений, имеет смелость движения в своем Я и необходимую свободу оперирования с ним для обоснования своего воздействия. Лучше, чем поэт, об этом не скажешь, я воспользуюсь для прояснения своей мысли стихами:

Вооруженный зреньем узких ос, Сосущих ось земную, ось земную, Я чую все, с чем свидеться пришлось.

И вспоминаю наизусть и всуе...

И не рисую я, и не пою, И не вожу смычком черноголосым.

Я только в жизнь вживаюсь и люблю Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло Заставить - сон и смерть минуя Стрекало воздуха и летнее тепло Услышать ось земную, ось земную'.

О.Мандельштам, 08.02.1937 По сб : Мандельштам О. Стихи. - Пермь, 1990 -С. 255 Думаю, что это умение «услышать ось земную» связано и с глубиной доверия человека к реальности своего Я, которое не сводится к обозначению себя словом, заимствованным от других людей. Похоже, что именно это переживание актуализируется у ребенка, когда он протестует против изменения его имени: «я не Вова, я - Володя» (2,5 года - из дневника) или прибегает к самостоятельной смене имени на другое собственное прозвище или кличку. Я требует проявления более глубинного, более индивидуального, чем в общеупотребительном слове.

Как стихи для поэта, так для большинства людей слова-имена являются инструментом проявления Я. В этом смысле можно сказать, что стихи - это имя собственное поэта. (Конечно, речь идет не о графомании, а о настоящих стихах.) Обоснование воздействия на другого человека и на себя через слово-имя становится процессом движения из глубин Я (от мироощущения) к поверхности сознания. Слово-имя становится психологическим инструментом проявления ответственности человека за существование своего Я, оно позволяет фокусировать, удерживать его в самовосприятии во всей противоречивой сложности. Обладать собственным именем - это значит иметь смелость заявить о своем мнении, чувстве, о своем присутствии среди Других своим языком, не бояться быть изгнанным за свою непохожесть, переживать, ощущать свою общность с миром и необходимость присутствия в нем в том облике, который выступает в имени.

Мне хотелось бы, чтобы читатель почувствовал присутствие в процессе обоснования воздействия на человека нескольких взаимопроникающих друг в друга и в то же время относительно независимых характеристик активности человека, связанных с его ориентацией в мире предметов и в мире психической реальности.

Да, можно обосновать воздействие на другого человека через свойства предметного мира, через необходимость адаптационного отношения к ним. В индивидуальной истории человека это будут освоенные им знания других о предметном мире, а в истории общества это будет попытка устроить жизнь в соответствии с данными науки. Читаю у Н.А.Бердяева: «...явились наконец с начала нынешнего столетия попытки устроиться вне Бога и вне Христа, не имея инстинкта пчелы или муравья - безошибочно и точно создающих улей и муравейник, люди захотели создать нечто вроде человеческого безошибочного муравейника. Они отвергли происшедшую от Бога и откровением возвещенную человеку единственную формулу спасения его: "Возлюби ближнего как самого себя" и заменили ее практическими выводами вроде: "Каждый за себя, а Бог за всех" или научными аксиомами вроде "борьбы за существование". Не имея инстинкта животных, по которому те живут и устраивают жизнь свою безошибочно, люди гордо вознадеялись на науку, забыв, что для такого дела, как создать общество, наука все равно что в пеленках. Явились мечтания. Будущая Вавилонская башня стала идеалом и, с другой стороны, страхом всего человечества»'.

Рационализма, прагматизма науки оказывается недостаточно для построения обоснованного воздействия человека на человека, для достижения главных целей взаимодействия.

Каких? Ради чего оказывает воздействие один человек на другого и сам на себя? Так появляется в этом размышлении не только тень Великого Инквизитора, но и он сам, в облике узнаваемом и пугающем.

Я опять воспользуюсь словами Н.А.Бердяева: «Где есть опека над людьми, кажущаяся забота о их счастье и довольстве, соединенная с презрением к людям, с неверием в их высшее происхождение и высшее предназначение, - там жив дух Великого Инквизитора. Где счастье предпочитается свободе, где временное становится выше вечности, где человеколюбие восстает против боголюбия, там - Великий Инквизитор. Где утверждают, что истина не нужна для счастья людей, что можно хорошо устроиться, не ведая смысла жизни, там - он.

Где соблазняется человечество тремя искушениями дьявола превращением камней в хлеб, внешним чудом и авторитетом, царствами мира сего, там Великий Инквизитор. В разных, часто противоположных образах скрывался этот дух Великого Инквизитора, это образование в мире и воплощение в истории злого начала, коренного метафизического зла»2.

Предельным, абсолютным предметом взаимодействия людей является воплощенное в конкретные формы метафизическое Добро и Зло. Какие бы конкретные свойства предмета или группы свойств ни становились для человека содержанием для обоснования воздействия на другого человека, он несет в себе это изначальное метафизическое Добро и Зло, из его существования вырастает мироощущение как переживание наличия этих сил и своей возможности следовать за ними.

Через свое мироощущение (или отказ от него в пользу сознательного мировоззрения) человек выделяет и присутствие в его жизни Великого Инквизитора в лице социальных групп или персоны, берущих на себя право заботиться о его жизни в мире, полном метафизических противоречий. Великий Инквизитор всегда оправдывает это свое право изначальной слабостью человека - невозможностью выносить бремя противоречий жизни, неспособностью свободно принимать решения.

У человека возникает огромный соблазн довериться Великому Инквизитору, предоставить ему возможность воздействовать на себя, стать тем простодушным и доверчивым младенцем, которого за руку ведут в царство счастья, и сбывается, гаким образом, сон о земном рае. Преодолевается при этом и трагическая природа познания человеком Добра и Зла. Это |становится просто не нужно, так как Великий Инквизитор [знает путь к земному раю, он и только он (персона или группа |людей) может ставить цель свободно, по собственному внутреннему решению, а остальным надо только подчиняться |власти и слепо следовать ей. Если они этого не будут делать, |то принуждение будет тоже оправдано тем, что его назначение-достижение рая земного для всего человечества.

| Так разворачивается диалектика противоборства между |метафизическим Добром и Злом, между Великим Инквизито|ром и слабым человеком с его метаниями в поисках обоснования воздействия на другого человека и на самого себя. Мне |бы хотелось описанием вариантов обоснования показать, что |они при всей внешней простоте представленности в феноме|нологической картине жизни содержат глубинные переживания присутствия в мире Добра и Зла в их метафизическом как [^духовное проявление содержания человека.

Говоря иначе, хотелось бы вместе с читателем еще раз через образ Великого Инквизитора пережить соответствующую для каждого из нас возможность в той или иной форме стать (или быть) им там и тогда, где и когда мы принуждаем и ограничиваем мысли или чувства другого человека, лишаем его возможности действия или желания, оправдывая это нашим знанием о его благе. При этом принимаем свои собственные переживания о Добре и Зле за единственно правильные, когда считаем, что иной человек не способен нести даже минимальную ответственность за собственное переживание противоборства Добра и Зла в его душе и собственное же самоопределение, а ему обязательно нужен другой, умеющий и знающий за него.

Своей Легендой о Великом Инквизиторе Ф.М.Достоевский говорит о проблематичности возможности осчастливить человечество, разделив его на ведущих и ведомых. Не менее проблематично это и в индивидуальной судьбе человека, так как одна из уникальных и существенных характеристик человека состоит в том, говоря словами Н.А.Бердяева, что «страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца», именно это делает его человеком, а не клавишей инструмента, на которую нажимает кто-то.

Мне очень нравятся слова С.Л.Франка о возможности воздействия одного человека на другого, об обоснованности этого воздействия, - оно позволяет говорить о духовности как об особом качестве взаимодействия человека с человеком: «Однако истинное, окончательное ведение человеком есть ведение его Богом, вернее Богочеловеком, который взывает к каждой человеческой личности, созданной по образу и подобию Божию, для того чтобы человек умел сам собой руководить. А это опятьтаки возможно лишь с помощью Богочеловека. Всякое иное руководство человеком - при помощи авторитета, строгости, воспитания, привития ему порядка и дисциплины - все это хорошо, необходимо, полезно, но только при условии, что это руководство основано на первичном ведении человека Богом, выводит оттуда свою власть и компетентность»'.

В доступном мне языке психологической науки нет (не нахожу) возможности описать ту феноменологию, где проявляется духовность человека как характеристика его сущности, его экзистенции, кроме как словами любовь и совесть. Узнаваемые и всегда непонятные слова эти обозначают тот выход в трансцендентальное обоснование воздействия человека на человека, которое потенциально доступно, но не всегда реально и бытийно, а может присутствовать для нашего сознания как тоска, тоска по бытию, по иному миру, по себе самому наконец, это те страдание и боль, которые связаны с прорывом к событию с другими людьми. Это трудная работа, требующая отношения к другому человеку и к себе как к уникальной человеческой сущности, работа, от которой можно и устать и пресытиться ею.

<<< НазадСодержаниеДальше >>>

medbookaide.ru